Иван Иваныч, сталинист

И о чём нынче не прочтёшь в Интернете! Даже такие глупости приходят на ум.

 

Иван Иваныч, сталинист

На территории старой больницы был забор – отгораживавший некрополь брошенного фундамента от всяких любопытных глаз. Потом забор утащили, и на его месте по предписанию проверяющих вырос кустарник, а фундамент так и остался, его утащить не смогли. Мимо этого кустарника наметилась тропка, быстро ставшая наиудобнейшим и кратчайшим путём между двумя больничными корпусами. В тёплое время и до самых заморозков на ней, шифруясь в тени от блестящих очков пожарника, покуривали неловкие, опутанные мочесборниками, обутые в шлёпанцы пациенты, а также медсёстры с недовольными резкими лицами – в конце тропки виднелась распахнутая дверь в автоклавную, откуда им приходилось таскать огромные сумки с биксами.

По этой тропинке, нынче прорубленной сквозь сугробы, пробирались гуськом двое молодых людей. Были они, несмотря на холод, в лёгких спецовках – серых с синею полосой, с надписью «Мосмедпрофторгком-инжиниринг» во всю спину – с потасканными серебристыми чемоданчиками и шли быстрым упругим шагом, почти что бежали, боясь обморозиться. Не доходя до двери автоклавной, свернули за угол, и там, на нечищеном пустыре, стали дёргаться, ища по карманам ключи. Первый был длинный и весь какой-то нескладный, да к тому же гнулся под тяжестью чемодана. Товарищ его был поменьше, но и поширше, темнее лицом, с наружностью южной и гордой, чуждой этой зиме и этому снегу, и, наверное, именно из-за этого явного антагонизма местной природе он первым нашарил ключи.

Наконец, когда ключ и замок совпали, ребята ввалились внутрь.

Гурам, пропустив товарища, захлопнул за собою дверь, а Сашка стал топать посреди комнаты, сбивая с заношенных ботинок кристаллизованный снег. Вместив мощные чемоданы на ближайший стол и поснимав шапки, ребята расположились на стульях.

Что и говорить, комната у них была – аховая! Да и не комната, а скорее каморка; конура, как её обозвал Гурамчик, впервые переступив порог. Неизвестно, что тогда поразило его сильнее: общее давящее ощущение захламлённости или плиточный пол, грязный до такой степени, когда уже невозможно определить ни его базовый цвет, ни даже примерно – дату последней уборки. Впрочем, с тех пор мало что изменилось, Гурама и сейчас не покидало чувство брезгливости: повинуясь голосу мизофобии, он занял единственный приличный стул у дальней стены и, сгруппировавшись на нём, поджал ноги и углубился в айфон. Комнатка и была всего ничего, два на три, но заставлена до потолка. Здесь было три рабочих стола, содержащих на себе многочисленные завалы. На них стояли, лежали, валялись и находились вперемешку разобранные и неисправные аппараты: электрокардиографы и ИВЛки, дозаторы и отсосы, коагуляторы и пульсоксиметры, мониторы и хирургические дрели, бесперебойники и кассетоприёмники, а также пластмассовые крышки и прочие элементы корпусов, разноцветные пучки проводов, зелёные, с обилием пёстрой мелочи, электронные платы, дисплеи, баночки всех мастей, коробочки, стаканчики и кульки с винтами и гайками, ручной инструмент, обрезки труб и резиновых шлангов, пыльные, сроду нечитанные инструкции к медоборудованию, стопки бланков и распечаток, истёрханные, в масляных пятнах, шпаргалки, журналы технического обслуживания, комплекты паяльных принадлежностей и паяльный фен, кончивший клеем термопистолет, флакончики с жидким флюсом и кислотой, завёрнутые в целлофан истлевшие банановые кожурки, обёртки от хлебобулочных изделий и шоколада, бутылочки из-под йогуртов и минералки, и много чего ещё. Всё это лежало вокруг, распространялось под столы, на полки и даже на подоконник. Нет, мусорка тоже присутствовала, да ещё какая – в углу, возле двери, стояла переполненная в два этажа, распёртая от долгой жизни коробка, которую по причине пугающей внешности всё никак не решались выбросить. Ещё тут была самодельная стеллажная стойка и просторные полки, нависавшие над столами и почти не уступавшие им в ширине, – и всё это ломилось от аппаратуры и запчастей, от притараненных с помойки совдеповских радиол и прочего барахла. Последнее условно свободное место скрадывал одноногий обеденный стол, сооружёный Иван Иванычем в прибивку к стене, чуть выше по которой висел кособокий буфетный шкапчик, привезённый Иванычем то ли с гаража, то ли со всё той же помойки. Комната, естественно перенявшая уклад своего хозяина, много лет служила резиденцией старому медтехнику.

— Интересно, Иваныч сегодня будет, или его опять Сифилисный поглотил? – поинтересовался Сашка, завязывая разговор.

— Угу… или роддом, — Гурам отозвался не сразу, загороженный телефоном. – Да и фиг с ним, с Иванычем. Ты мне лучше скажи, ты в Хлебницу идёшь?

— Да не знаю даже. Может, и иду…

— Давай тогда в Дикси заскочим, я воды нормальной возьму. Может, хоть чаю попьём.

— А эта тебя чем не устраивает? – Сашка кивнул в сторону ёмкости, стоявшей под обеденным столиком.

— Знаешь, что? Эту воду из автоклавной ты с Иванычем сам пей. Ну так чё, идёшь или нет?

— Да неохота что-то…

— Ну во ты! Человек, можно сказать, без чая умирает, а ему лень задницу от стула оторвать… Пошли! Ты человек или фрукт?

Гурам нарывался на резкий ответ, но, к счастью, в этот момент дискуссия оборвалась, распахнулась дверь, и на крыле холодного ветра в каморку ворвался Иван Иваныч.

— О! И Сашка здесь, и Гурам джан! Отдыхают. Хорошо!

— Хорошо-то хорошо, да ничего хорошего! – отозвался Гурам из своего угла.

— Да что ты, что ты! Нормально всё! – и смахнул с благородных седин тёплую кепку.

Иван Иваныч был старик, энергии которого с лихвой хватило бы на пятерых молодых. Неудивительно, что такие долго живут: бегают по свету от старухи с косой. Глядя на них, лишний раз убеждаешься, что жизнь – это не физиологическое состояние, а субстрат, подобный автомобильному топливу, и присутствует в организмах в разных количествах. Иван Иваныч, давно разменявший восьмой десяток, смотрел на мир сквозь весёлый прищур, был сед, но не лыс, хром, но необъяснимо подвижен. Жизнь пёрла из него, как из переспелого арбуза, он не мог усидеть на стуле и десяти минут, всё время проводил на ногах, даже кофе пил кипящим и стоя, готовый в любую секунду куда-то бежать.

— Ну, как обстановочка? Из лориков баба не прибегала?

— А мы не знаем, Иван Иваныч, мы по заявкам ходили, — отвечал Гурам со скрытым уколом.

— Ну, понятное дело! Заявки!

— Иван Иваныч, у меня к вам просьба. Вы можете сейчас за собой дверь закрыть? Я даже не для себя прошу, просто Сашка вон у двери сидит, а у него ребёнок маленький, ему болеть никак нельзя, правильно? Нехорошо будет, если он заболеет.

Старик крякнул, развернулся и проворно захлопнул дверь. Выкрутившись из поношенной чёрной куртки с меховой оторочкой, старик повесил её на гвоздь возле кепки. Сашка уже ловил его взгляд, чтобы начать разговор. Долгие, по два-три часа, разговоры с дедом составляли его излюбленное развлечение в рабочие дни. Нужно было только придумать хороший вопрос, а уж дальше деда несло, как по писаному.

— Иван Иваныч, я всё хотел спросить, а как у нас в больнице обстоит дело с сексотами?

Старик встрепенулся и обернулся к нему:

— С ке-ем? С этими, что ли, с меньшиньствами?

— Да не, — улыбнулся Сашка. – С сексотами. Ну, с соглядатаями, шпиками.

— А! Хорошо обстоят! Даже очень. Я их всех знаю. Эта служба работала раньше и работает по сей день. Я вам даже больше скажу, в каждом отделении есть такой казачок, который всё видит, всё слышит, запоминает, кто когда ушёл, кто пришёл, кто что сказал, – и докладывает. Ну, естественно, какую-то денежку им добавляют. Вот, например, в автоклавной, шавка эта, хохлушка, она из окна всё сечёт – и записывает, какая машина приехала, какая уехала. Она и за нами следит, ты что думаешь! И в других отделениях своя такая же жучка прикормлена… В реанимации эту должность всю жизнь занимала сестра-хозяйка, старая усатая татарка. Ну, усы у неё были, что ты смеёшься? К ним только зайдёшь, а она уже в коридор выглядывает, кто там и зачем. И отчитывается, понятное дело.

— Та-ак, а резидент у них кто? Кто паук?

— Да нет никакого резидента, что ты!

— Как нет? Обязательно должен быть, куда же тогда все депеши слетаются? Не главврач же их разгребает. Я вот думаю, у них пожарник за главного… Он же тут всё ходит, смотрит.

— А и пожарник. А, может, и ещё кто. Кому там это дело поручено… У них же ещё камеры повсюду. Тут у нас знаешь сколько камер понавешано? У-у! Ещё при Познякевиче вешали. А я тебе даже скажу, где у них комната оборудована, где мониторы стоят и оператор дежурит, смотрит. Я ж там был! Эта комната была в хозкорпусе, прямо как заходишь – направо.

— Это где сейчас Козлов сидит?

— Да! Я тебе говорю!

— Да нет там никаких мониторов, где вы их видели?! – возмутился Гурам. – Вы там давно были-то? В этой конуре Козлов еле вмещается. А до него там пожарник сидел! И никаких там мониторов не было, я к этому борову жирному за ключами ходил – не было там никаких мониторов!

— Ну что ты, что ты! Человек! Фома неверующий! Понятно, что не было. Их же потом перенесли оттуда, в комнату, где завхозиха с экономисткой сидят. У них-то ты был? Вот и не говори! У завхозихи эти мониторы стоят.

— А миньоны? Ну, дворники, — накидывал повеселевший Сашка. – Они тоже – того? Агентура?

— Дворники? Да тьфу! Это такие люди… им доверить – ну ничего нельзя. Они тебе за фанфырик – Родину продадут. Скажешь им, что хочешь, – сделают. Мусорку вот уберут. Запросто! Я всё им забываю сказать.

В этот момент, словно по вызову или по букве посредственного сюжета, отворилась дверь, и на пороге возник один из тех потенциальных продавцов Родины, которым по роду службы поручено блюсти её чистоту, а конкретно – дворник Герасимов в полном зимнем обмундировании. Этот давний приятель Иваныча тоже был местной юродивой знаменитостью, паршивой легендой, которая никак не могла забыться. И точно так же принадлежал к советскому поколению Людей Икс: раз увидев его где-то на территории, память намертво фиксировала странный досознательный образ, и дальше этот проклятый дворник виделся уже абсолютно везде, регулярно и по всему городу – вот он стоит с драной сумкой на остановке, вот ковыляет к ближайшей Пятёрочке, вот изматывает разговором пойманного за пуговицу знакомца. Незабываемое лицо его мелькает и тут и там. И отныне взгляд твой навсегда в плену у клочковатой седой бородёнки, у блеска безумных пристальных глаз, замаскированных профессорскими очками, но главным образом – у одинокого верхнего зуба, непобедимо, словно последний спартанец, торчащего из бесформенного мягкого рта.

Дворник был в тяжёлом рабочем пуховике, ватных штанах, в валенках и облепленных снегом галошах, в съехавшей на левое ухо спортивной шапочке ЦСКА.

Не успел Иван Иваныч обернуться к незваному гостю, как зуб уже начал ритуальную пляску в своей ротовой вотчине:

— Приветствую вас многоуважаемый главный медтехник, главный специалист по ремонту высокосложного оборудования и проведению комплексного технического обслуживания медицинской техники на территории больницы имени Семашко, дорогой Иван Иваныч якобы Ебланович!

— Ах, это ты! Всё, некогда сейчас с тобой! Мети отсюда.

В мгновение развёрнутый вокруг своей оси и непреодолимо вытесняемый в ледяное задверье, дворник ещё бормотал:

— Поинтересоваться вашим авторитетным мнением… законодательной инициативы… клики олигархов и либералов!

— Всё, всё! – Иван Иваныч уже тянул на себя дверь, отсекая несчастного от тепла и манящих юных ушей. – Давай там, успехов!

Раздражённый, дед вернулся к ребятам.

— Вот же привязался-то. Ненормальный! Вот есть же человек – ёбнутый! Ну, а ему же не скажешь. Хотя я могу, мне-то что… Да он всё равно не поймёт! Ходит там что-то, бормочет. Хоть бы мусорку вынес.

— Он же к вам с серьёзной темой... Важные вопросы хотел обсудить. Законопроекты, политическую обстановку, — отозвался Сашка. – А вы его так…

— Ну его! Правда.

— Да таких людей, я считаю, слушать вообще нельзя! – добавил Гурам. – Это же не человек, а фрукт. Что он может умного сказать?

— Этот? Да ничего!

— А остальные что, по-вашему, лучше? – Гурам встал со стула и потянулся.

— По-моему, это где?

— Ну вот, в той же политике. Вот вы, Иван Иваныч, как будто больше его понимаете!

— Больше! Почему же не понимаю?! Я что, глухой? или у меня глаз нету? Я вечернюю аналитику не пропускаю, и ночью смотрю. Правда, потом уснуть не могу.

— И что же вы смотрите? Соловьёва? – усмехнулся Сашка.

— И Соловьёва. А что?

— Дак там же одна пропаганда. Мозги вам промывают, а вы всему верите.

— Ну это понятно! Промывают, скажешь тоже. Но я же вам не говорю, что я прямо всё знаю! Всего, может, и сам Путин не знает, но, во всяком случае, я считаю, что у человека всегда и на всё должно быть своё мнение. А если у человека мнения нет, значит, он кто? Амёба какая-нибудь, или мандавошка.

— Ха-а-а-а! Ну, вы даёте, Ван Ваныч!

— А что ты смеёшься-то? Смешно ему, глянь.

— А я считаю, что это не так, — сказал Сашка раздумчиво. – Я думаю, что все наши проблемы от того и идут, что каждый лезет со своим мнением в вопросы, в которых ни черта не знает.

— Так-так…

— Ну, вот вам пример. Меня жена постоянно дёргает: скажи своё мнение, скажи, что ты думаешь. У неё есть какая-то проблема, так она всю родню обзвонит: мать, сестру, бабушку, тётку, подружек, в интернет залезет, конечно, а потом ко мне пристаёт – как ты думаешь, скажи своё мнение. А я молчу. Потому что, если я не знаю, то я и не говорю. Потому что, если я не знаю, мнение моё ничего не стоит, и смысл мне его высказывать, только воздух сотрясать. А она обижается. Вроде как мне всё равно.

— Ну как это, как это?! Ты должен сказать…

— Да что я должен-то? Вот она сдавала сейчас анализы, врач ей выписал направление. Сдавала за деньги, само собой. Результаты получила – и давай сидеть трактовать все эти лейкоциты, какая у неё там соя, какая мочевина, и ко мне пристаёт: что ты думаешь? А что я могу думать? Я ей что, врач? Да как я вообще могу судить о том, чего я не знаю? Так же и это – пришёл Герасим и давай выступать: Меркель у него дура набитая, ни черта не соображает, что такое Сирия, что такое Ближний Восток, куда она вообще лезет, пошла баба на кухню. А он тут, дворник, конечно, всё знает – и о Сирии, и о Ближнем Востоке… Куда там какой-то Меркель! Ну дура же, ясно! Вот так и везде.

— Ладно, это понятно всё. Но ты же не будешь отрицать, например, что есть люди, ну… я так скажу: которые видят?

— Это вы опять про экстрасенсов, что ли?

— А что ты так? Ты, я знаю, у нас скептик отъявленный. Но это и хорошо! А я уже давно этой темой интересуюсь и знаю, что такая наука – есть. И раньше было много сеансов по всему Союзу, телепатики эти, психокинетики, устраивали выступления – в концертных залах или в домах культуры. И я, хоть, как ты, в это во всё не верил, ну сомневался, так скажем, старался не пропускать ни одного выступления. Я и во Львов ездил с этой целью, и в Киев, и в Ригу, чтобы только посмотреть вживую на этих людей. И я убедился, что такие способности – есть, и что люди в зале, на которых эти опыты ставятся, – не подставные. А вот как экстрасенсы всё это делают – загадка. Но я так скажу, Божий дар. Потому что на Руси всегда были люди с такими паранормальными способностями, и их называли святыми. Тогда и слова-то такого не знали – «экстрасенс». И у нас, между прочим, в городе была своя святая, только все о ней почему-то забыли, а кто постарше, те помнят.

— И кто же это, интересно?

— Была такая женщина, и звали её Дуняша. Что, не слышали? Ну-у-у!

— Так вы расскажите!

— Вот мои родители её хорошо запомнили. А ваши – не знают уже ничего, — он весело поглядел на Гурама. – А твои – тем более. Так вот, во время войны, когда немец к городу подошёл, и положение уже было такое, что все только и думали, как бы куда бежать, эта Дуняша и появилась. Она, конечно, и раньше была, но как-то про неё не говорили. А тут, значит, момент такой был, критический. Тогда же люди где собирались? Когда ещё телефонов не было… Ну, понятное дело, у магазина, продукты по карточкам получали, или у колодца, у колонки там, воды набрать. И вот, значит, собрались и давай шуметь, скоро, значит, город сдавать будут, немец давит – сил нет. А эта Дуняша вышла и говорит: «Сон мне был, будто я потеряла что-то. Ищу и не могу найти. А вам говорю: не будет немца в городе». И что ты думаешь? Сразу люди от её слов успокоились, и, действительно, как немец ни наседал, а в город – не зашёл…

— То есть вы хотите сказать, что это Дуняша город отбила? А, может, и войну она выиграла? – взвился Сашка.

— Ты давай не ёрничай. Факт говорю! Или ты думаешь, так просто товарищ Сталин, когда немец под Москвой стоял, целые сутки молился? Друг его, грузин, к нему приезжал, а адъютант вышел и говорит: «Никого не допускать. Сталин молится».

— И откуда же вы всё это знаете?

— Мемуары читаю. Адъютант его про это и написал.

— А! Ну тогда понятно, это мы войну выиграли, потому что Сталин молился! А когда ГУЛАГ устраивал, не молился?

— Ишь ты, как заговорил! Ты Сталина не трожь. Он всё правильно делал. При Сталине такого ворья не было! Он с ворами быстро решал. Это сейчас – распустились! А при Сталине порядок был. И простой человек – жил, и знал, за что работает. И когда Сталин умер, я этот день хорошо помню, народ весь на улицу высыпал и рыдал. Трубы заводские гудели. Пароходы. Такой у людей упадок был, горе, потому что ушёл Отец – который и страну поднял, и войну выиграл, и порядок при нём был железный.

— Да всё с вами понятно, Иван Иваныч, вас уже не переделаешь. В вашей системе ценностей жизнь человеческая ничего не стоит. Рабская идеология…

— Ладно, Сашок, погнали уже в магазин, воды купим.

— Пошли.

— Зато порядок при Сталине был! Бомбу сделали! И все нас боялись!

— Ладно, мы и без бомбы страшные, особенно когда невыспавшиеся.

***

Когда ребята ушли, Иван Иваныч наведался в автоклавную, справился о работе большой шестисотки, которую ремонтировал и доводил до ума на прошлой неделе, и, убедившись, что агрегат безотказно работает, а местные бабы по-прежнему перегавкиваются между собой и с приходящими медсёстрами, вернулся в комнату. Срочных дел на сегодня не оставалось, и старик засобирался домой. Надел, не застёгивая, свою чёрную куртку, нацепил кепку, закинул в багажник старой четвёрки чемодан с инструментами, запер дверь и уместился за руль.

Иван Иваныч жил в пригороде, в небольшом, но мрачно-депрессивном посёлочке, где население состояло, кажется, из одних лишь пенсионеров и алкашей. Дорога от больницы занимала у него добрых сорок минут, а уж по такой погоде – час с лихвоем. И пока четвёрка натужно пробиралась по заснеженным, кое-как чищенным городским улицам, шумела печка и неприятно скребли по стеклу обледеневшие дворники, Иван Иванычу сильно приспичило по малому делу. Он уже подумывал остановиться где-нибудь за городом и справить несвоевременную нужду у обочины, но погода разыгралась такая, что он решил дотерпеть до дома.

Припарковавшись напротив подъезда, Иван Иваныч выскочил из машины и поспешил к себе на третий этаж. Лишние полминуты отнял упрямый дверной замок, который никак не хотел проворачиваться и впускать хозяина внутрь. В тёмном слепом коридоре громким мявом старика встречал кот.

— Ну чего тебе? Подожди! – и старик, скинув ботинки и едва не наступив на рыжего, с рожденья хромого кота, поспешил через коридор в санузел.

Однако там его ждал неприятный сюрприз. На старой, в паутинку, кафельной плитке сбоку от унитаза лежал усыпанный текстом знакомый листок, вырванный то ли из школьного учебника, то ли из какой другой книги, посеревший от времени и окроплённый звёздным узором засохших и застарелых желтоватых пятен. На двух уголках его ещё держались кусочки почерневшего с краёв лейкопластыря. Увидав всё это безобразие, Иван Иваныч обомлел, чертыхнулся и, упёршись ладонью в ослабевшую спину, медленно согнулся и подхватил злосчастный листок. С лицевой стороны, до того обращённой к полу, на него зыркнул серьёзномудрый чернявый усач в сиротливом мундире со скромной звёздочкой «Серп и молот». Дед и портрет тотчас признали друг друга. Держа листочек в непослушных трясущихся пальцах и задыхаясь от нахлынувшей ярости, Иван Иваныч выскочил в коридор.

Под ноги опять сунулся глупый кот – и отскочил с возмущённым писком.

Ещё раз крепко выругавшись и из последних сил сдерживая напор в уретре, Иван Иваныч метнулся в кладовку и, не тратя время на свет, наощупь отыскал на полочке моток изоленты. Вернувшись в сортир, он прихлопнул картинку к бачку унитаза и быстро, но крепко примотал её изолентой сверху и снизу. Теперь всё встало на свои места.

Наконец, расстегнув штаны, Иван Иваныч благостно помочился.

20 комментариев

  • Интересно, вы долго это писали? Это первый или не первый ваш рассказ?

  • Вова360, да что вы, какой первый...

    Писал примерно два вечера, редактировал неделю. Чистого времени, наверное, часов 12-15, вряд ли больше.

  • Написано круто! Только читать про каких-то пердунов было не интересно.

  • Не в пердунах дело, конфликта нет — поэтому неинтересно. Иван Иванович не интересный, герой не меняется, ситуация не меняется, Сашка и Гурамчик для данной истории как собаки пятая нога.

    Образы прописаны классно, диалоги, описания места действия. Как зарисовка для тренировки — прекрасно. Мышцы отменные, но позвоночник атрофирован.))

  • «Я не знаю как правильно, но ты точно делаешь неправильно!»

    Не люблю, когда критикуют, говорят — «Плохо!», но сами ничего не перелагают взамен. Подумал, подумал и решил написать, как бы я построил рассказ «ИИС», хотя меня никто об этом не просил.))

    Начал бы я с прихода ИИ после очередного вызова в свою рабочую комнатёнку. Герой во внутреннем диалоге с самим собой спорит: «Идти на праздник или не идти.» (Ввожу интригу )) ) Далее параллельно с описанием кабинета, передаю через внутренний спор с самим собой характер, взгляды героя и причину терзаний выбора: идти или не идти.

    «Причина терзаний»

    Может быть что угодно, например, конфликт в семье. (Как мне кажется это придаст истории и герою некой глубины) Предположим, старый боевой товарищ по-партии однажды поведал ИИ, что наркоманы, это те юноши и девушки, которые по утрам пьют кофе и курят сигареты в кафешках вокруг учебных заведений. По его мнению кофеин вкупе с никотином — и есть страшный наркотик. Упертый, никогда ни в чём не сомневающийся ИИ, послушал друга и записал единственную внучку в наркоманы. Как с ним не спорила семья, «Железный Феликс» остался при своём, непреклонным и поссорившимся со всей роднёй.

    Теперь спустя год, ИИ позвали на день рождения внучки и наш герой в первые в жизни в растерянности: ту би ор нот ту би.)) Идти или «держать марку». С одной стороны принципы, единственный смысл существования, с другой внучка, с годами становишься сентиментальным, плюс, как выяснилось, его друг слегка заблуждался...

    По заснеженной дороге домой, из-за непривычного чувства сомнения и желания сходить в туалет, обозлённый ИИ в сердцах решает не идти на днюху, как ему кажется, этот «прогиб» перечеркнёт его прежние достижения и прошедшие годы окажутся прожитыми впустую.

    Дома, бегая по квартире в поиске клейкой ленты для упавшей фотографии, ИИ чувствует не только сильное желание сходить по маленькому, но и непреодолимую тягу увидеть внучку.

    Он вешает портрет Сталина, но не успевает на унитаз и мочится в штаны. Сей факт вызывает бурю эмоций, новую порцию злости и новую переоценку ценностей. Теперь, на зло усатому персонажу с фотографии, герой решает пойти на день рождения к внучке (18 лет как-никак)...

    Но как же тогда несгибаемые принципы?..

    Из уверенного в своем мнении и правоте ИИ становится сомневающимся, находится на перепутье. Вот здесь можно героя оставить, с лужей на полу и фото Иосифа на бочке унитаза. Пусть решает. ))

  • В.В., вот за это я и не люблю все эти акты, конфликты и арки персонажей. За бестолковой беготнёй и высосанными из пальца конфликтами теряется вся суть высказывания. Это не камень в ваш огород, это моё отношение к подобному «сценарному» подходу. Более подробно — в статье «Смерть структуры».

    Понимаете, в чём дело. Меня не интересует развитие ИИ как персонажа, его какое-то там раскрытие. У меня есть конкретное высказывание, и ИИ вместе с другими персонажами позволяют мне его озвучить (не в лоб, а в художественной форме, разумеется).

    Вот вспомните, к примеру, «День опричника». Дофига там главный герой изменился к финалу? Главный герой у Сорокина — лишь проводник по новому миру, и его скудный душевный мирок интересует автора постольку-поскольку, просто как ещё одна иллюстрация местных нравов. И суть текста, по большому счёту, в конкретном высказывании. Сорокин хотел сказать, что опричники — пидорасы, и он это сказал. А всякие там арки, конфликты... это, по большому счёту, лишь способ удержания читательского внимания. А ведь его можно удерживать и по-другому. Необычным миром или авторским стилем, например. Или и тут я не прав?

  • «За бестолковой беготнёй и высосанными из пальца конфликтами теряется вся суть высказывания» — вы описываете действия Андрея Комяги похмельный понедельник, но суть высказывания Сорокина от этого никуда не теряется.

    «А ведь его можно удерживать и по-другому. Необычным миром или авторским стилем, например. Или и тут я не прав?» Не думаю, что одним авторским стилем можно удержать внимание читателя.

    Для жанра антиутопии «развитие персонажа» и есть описание устройства нового мира — он и есть главный персонаж. Вы же понимаете, что суть высказывания Сорокина в «Дне опричника» не в опричниках-геях. Кажущаяся порнографическая простота скрывает искусно сплетённую остросюжетную и жуткую антиутопию, с каждым годом, увы, обретающую реальность.

    Сорокин один из немногих, кто может изменить не героя, а читателя. Кстати, весьма тонко и умело интригуя с первых страниц, он ввергает читателя во внутренний конфликт: убийство без суда и групповое изнасилования ака акт доблести, правильности, служению на благо Родины. Дальше больше, чем дальше в лес, тем сказка интереснее и страшнее. ))

  • В.В., ну да, вместо того, чтобы честно признать, что никакого ярко выраженного конфликта нет, мы скажем, что автор формирует внутренний конфликт в читателе (эвона как!), что нет развития главного героя, скажем, что главный герой — это мир, а развитие — это его описание («развитие героя» = «описание мира»). Дальше можете не продолжать, я всё понял, религиозное чувство не подвластно логике.

  • Не знаю для кого вы написали последний пост. Наверное для читателей блога? )) Мол пусть убогие думают, что в лучшей повести Сорокина речь идет о «опричниках-пидарасах», в нем нет развития и нет конфликта. Ладно, в конце-концов, кто я такой, что бы тут спорить. Я даже готов признать, что Ваш рассказ «ИИС», подобно работам Сорокина, так же интересен, изящен, остроумен и глубок. ))

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *