О стиле и литературных штампах

Сегодня я хотел бы поделиться с вами некоторыми наблюдениями, которые возникли у меня в процессе долгой – очень долгой, почти бесконечной – работы над книгой. Наблюдения эти ни разу не претендуют на истину, более того, многим из вас они покажутся неверными, но я считаю, в пространстве творчества не может быть жёстких законов, поэтому каждый верит в то, во что он верит: кто-то в пернатую музу, а кто-то – в три драматических акта. Мои же рассуждения больше говорят обо мне самом и дают след той трансформации, которая происходит со мной, как с автором, и с моими взглядами на стиль и литературу. Причина тут в том, что написание крупного прозаического произведения – процесс в буквальном смысле экзистенциальный; из-за размазанности его во времени автор оказывается в весьма интересном положении, чем-то напоминающем брак: когда дело начинал один человек, а заканчивает его как будто уже другой. Поэтому можно сказать, что книга – это особая форма пути, и первым эту дорогу проходит автор.

В этой записи я постараюсь объяснить, каким образом за эти два года поменялось моё отношение к штампам и стилю.

Об авторском стиле

Я всегда, с первых попыток что-то писать, относился к любителям яркого, цветистого, выразительного художественного стиля. Меня никогда не пугало, что автор допускает несколько прилагательных перед одним существительным и смело намазывает на текст метафоры. Меня восхищал Михаил Веллер и Сергей Довлатов, а от Стивена Кинга в русском переводе откровенно поташнивало. Юношеское сознание поражалось способности отдельных писателей манипулировать словами, ловко и к месту вставлять редкие и неизвестные мне словечки и выражения, впечатлял их обширный вокабуляр (позже я узнаю, что манию новых слов можно довести до абсурда и уровня клаустрофобии, как, например, в «Ожоге» Аксёнова). В общем-то, с определённого времени я понял, что способ изложения и авторский стиль для меня не менее важны, чем сама история.

Примерно в той же манере, конечно, дилетантски и подражательски, я работал и над своими текстами. Мне хотелось добиться того же эффекта – яркости и выразительности слога (естественно, демонстрирующей поражённой публике уровень мастерства и таланта, иначе зачем всё это?). И, как любой неофит, жаждущий оседлать стилистику, я предсказуемо столкнулся с той чёрной поглощающей все мысли дырой, из которой каким-то образом необходимо выуживать и выцеживать всё новые и новые складывающиеся в кучу запоминающиеся образы. Вот тут-то я и узнал, что означает «скудость мышления». Я хотел описать небо – и оно непременно получалось свинцовым, голубым или синим, в крайнем случае, что, по-моему, даже хуже, аквамариновым; солнце, как водится, светило ярко и ласково, согревая лучами остывшую за ночь землю, деревья шелестели листвой, а ветер вытворял в их ветвях всякие пакости – словом, всё это было как будто в духе высокой художественности, но совершенно ужасно.

И тогда, благодаря многочисленным статьям в интернете, я узнал, что такое литературные штампы. И примерно тогда же в первый раз прочитал, как сейчас понимаю, очень спорную, а для впечатлительных умов даже вредную, книжку Норы Галь «Слово живое и мёртвое».

О штампах

Я думаю, вы не хуже меня знаете, к чему сводятся все эти советы относительно литературных клише и штампов. Все они говорят (а громче всех – экзальтированная Нора Галь), что штампы – величайшее зло и нужно всеми способами с ним бороться. Звучит патетически очень красиво: так и хочется встать под ружьё на защиту великого и могучего и отбивать его штыком и лопатой от всякой канцелярщины и наносной чужеродной гнили.

Однако, как любой лозунг, и этот хорош только в качестве лозунга. А что означает борьба со штампами на практике?

Во-первых, на мой взгляд, очень сложно определить, что вообще-то является штампом. Если верить словарям, то литературный штамп – это некая застывшая во времени выразительная форма, кочующая из текста в текст, которую автор хватает как бы автоматически и не думая, не наполняя её собственным содержанием. Ну, например, мы хотим сказать, что Петя сильно разозлился, но нам почему-то кажется, что это как-то банально и сухо, и тогда мы пишем: «глаза его налились кровью». Что, согласно определению, уже может считаться штампом. Однако замечу, и к этому мы вернёмся ниже, что в русском языке полным-полно разных устойчивых выражений, т.е. уже готовых языковых конструкций, которые с лёгкой руки критиков или пугливых писателей так же записываются в штампы. Кстати, выражение «с лёгкой руки» — прекрасный пример таких конструкций. (И я даже не беру тут фразеологизмы, которые, по сути, и есть лютейшие штампы, закостеневшие до такой степени, что для них от безысходности придумали отдельную категорию со своей «депутатской неприкосновенностью»).

Вторая проблема священной войны со штампами хорошо понятна всем занятым в работе с текстами. Дело в том, что если смотреть глобально, в нашей речи, особенно в письменной, не так уж много нашей хвалёной индивидуальности: львиная доля используемых нами конструкций и оборотов нам не принадлежит, все они были выдуманы носителями языка когда-то ранее, а если и в наше время, то точно не нами, и получается, что мы только тем и заняты, что за кем-то повторяем. И если автор по какой-то причине всерьёз настроен обходить стороной все эти мины, творчество рискует превратиться в ад, а точнее – в выдумывание какого-то нового собственного языка, читай – в изобретение велосипеда. И тут я снова наступаю на те же грабли: «превратиться в ад», «изобретать велосипед» — что это, если не речевые штампы (и «наступать на грабли» туда же), и нашему сверхмотивированному писателю пришлось бы, вероятно, придумывать вместо них что-то другое, альтернативное, с хорошо различимым оттенком индивидуальности: например, написать «творчество рискует превратиться в работу без соцпакета, в изобретение бухучёта». Много ли смысла в подобных шатаниях? Что они нам дают? Можно предположить, что они развивают, обогащают язык. Однако в борьбе за оригинальность и высокие идеологические цели автор рискует превратить свой текст в нечто неудобоваримое, в набор слов в непривычных связках, разбирать которые приходится, словно ребус.

Синтез

Со временем мои взгляды на стиль менялись. Отпал юношеский восторг перед факирами слова, появилась потребность в книге как в источнике идей  и жизненной мудрости, взять которую в современном мире практически неоткуда. Отход от старого стиля произошёл, во многом, благодаря самим же писателям-стилистам и, в первую очередь, Набокову. Набоков, конечно, славится своей работой со словом, и росчерк его резца заметен буквально в каждом предложении. И, наверное, при всех вводных именно Набоков должен был стать моим любимым писателем, но… На уровне отрывков, коротких прозаических произведений – великолепно. Но романы, написанные подобным высокохудожественным слогом, становятся для меня испытанием. И там, где раньше тропы радовали глаз, теперь чтение превращается в лабиринт, по которому я вынужден блуждать, чуть ли не с фонарём отыскивая смысл каждого предложения. И это не проблема одного лишь Набокова, подобные книги с чемоданами хвалебных отзывов встречаются мне каждый год: такова и проза Вирджинии Вулф, и Александра Терехова, и Марии Степановой. С художественной точки зрения это – высший авторский пилотаж, но как же их трудно читать! Возможно, прихватив такой роман в трёхмесячный отпуск, проводя над ним одинокие медитативные часы под сенью дерев, можно получить всё заложенное в нём интеллектуальное и эстетическое удовольствие – но в ритме XXI века им как будто не остаётся места.

Поэтому со временем я стал ценить стиль менее каверзный, более экономный и лёгкий, почти летящий. Не чурающийся редких слов и сложных конструкций, но, тем не менее, проникающий в сознание мягко и беспрепятственно, выдерживающий баланс между выразительностью и доступностью.

И вот тут мы подходим к очень важному наблюдению. Упомянутые выше готовые языковые конструкции, которые хорошо всем известны и навязли у всех на устах, играют огромную роль в том лёгком и доступном для понимания стиле, к которому я так стремлюсь. Мы пишем: «наступил на грабли», «изобретал велосипед», «превратил свою жизнь в ад», и читатель сходу нас понимает, не задерживает своё внимание там, где нет явной необходимости, не занимается разгадкой ребусов. Да, тут нет ярко выраженной индивидуальности, и, с точки зрения суровых критиков, всё это – позорные штампы, однако путём этой художественной жертвы и покупается стилистическая лёгкость.

Собственно, можно посмотреть, как пишут большие современные авторы. Кадзуо Исигуро в «Погребённом великане» выбирает стиль намеренно экономный и минималистичный. Примерно в той же манере, но каждый по своему, пишут В. Пелевин и Дж. Барнс. И даже Владимир Сорокин, писатель, который стилистически умеет абсолютно всё, достаточно сухо и нейтрально ведёт повествование в «Манараге». И это совсем не  похоже на пышную, переполненную метафорами прозу стилистов – напротив, многие авторы делают выбор в пользу ровного, дружелюбного и аккуратно собранного стиля повествования.

Поэтому, если вы стремитесь писать понятно и легко, не шарахайтесь от готовых речевых конструкций. Такая форма почти всегда уместнее и незаметнее любой слабой и вымученной метафоры. Конечно, если в вас бьёт ключом поэтический дар, и вы способны тоннами и без устали выдавать высококлассные образы – грех этим не воспользоваться. Но если всё не так радужно, если вас, как и многих, гипнотизирует чёрная дыра безыдейности – пользуйтесь готовыми средствами языка.

Проще – не значит хуже.

На этом всё на сегодня. Как всегда жду ваших отповедей в комментариях. До скорой встречи!

15 комментариев

  • Как раз сейчас идёт конкурс Пишем Роман в Щеглах и тема штампов поднимается Ириной Владимировной постоянно. Спасибо Вам, Дмитрий, такие же мысли были и у меня, но собрать ёмко и по существу, да ещё и прочитать Нору Галь для пущей обстоятельности — это Вы безусловно молодец. Буду распространять запись.

  • Атомный В., стало быть, скоро щеглы налетят? 🙂

  • Спасибо за статью: полезно и интересно! А что бы вы посоветовали почитать для улучшения языка и стилистики? Нору Галь, очевидно, не советуете =)

  • Артур, вопрос из серии «что почитать по плаванию или катанию на велосипеде». Можно, например, Набокова учить наизусть, а толку?

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *